СтолыпинщинаГлава X книги «Русская история в самом сжатом очерке. Ч. III: Двадцатый век. Вып. 1: 1896–1908 гг.»Легкомысленным людям казалось, что первая революция дала чисто отрицательный результат. «Вихрь покрутился, и все остаюсь по-старому»,— насмехался один не то правоменьшевистский, не то кадетский публицист (отличать две эти разновидности уже в те времена было трудно). Другой бывший «левый» дошел до еще большей наглости и сравнивал русский народ с гоголевский Поприщиным, вообразившим себя испанским королем, а революционные программы — с мыльным пузырем, в который городовой ткнул носком сапога, и пузырь лопнул. Стоит ли вспоминать все эти пакости? Весьма стоит. Во-первых, потому, что они знаменуют собою начало того поворота российской интеллигенции, который с особою силою и резкостью сказался после октября 1917 г., когда вея эта интеллигенция, за ничтожными исключениями, оказалась в лагере контрреволюции. А во-вторых, потому, что мы имеем здесь превосходный образчик того, как поверхностное наблюдение приводит легкомысленных людей к выводам, весьма далеким от объективной действительности. В ту минуту, когда малодушные «левые» интеллигенты начинали оплевывать то, чему они вчера поклонялись, усмирители революции чувствовали себя далеко не спокойно. Им — лучше осведомленным, чем интеллигенция, — мерещилось, что массовое движение вот-вот вспыхнет опять, и она, хватаясь за террор, стремясь оглушительным ударом запугать отступавшего, но далеко не уничтоженного противника, в то же время готовились к сложным по-своему смелым маневрам, которые должны были расколоть этого противника и предупредить на будущее время самую возможность возникновения в России общенародной революции. Террор и уступки, хлыст для непокорных и пряник для подчинившихся — в этом была суть политики, ведшейся от имени Николая II первые три-четыре года после подавления массового движения. Она велась от имени Николая, но не он был ее настоящим автором. Творцом послереволюционной политики, резко отличавшейся от политики самодержавия до 1905 г. — настолько резко, что те же легкомысленные наблюдатели через несколько лет стали кричать о полном перерождении царизма и превращении его в буржуазную монархию — был «разгонщик» первой государственной думы, тогдашний министр внутренних дел Столыпин. Отсюда и самый этот новый период русской истории, лежащий между первой революцией и империалистской войной, правильно был окрещен именем «столыпинщины». Без анализа столыпинщины мы не имели бы полной картины нашей первой революции, потому что не знали бы ее объективных результатов, тех перемен, которые она действительно внесла в жизнь императорской России, — перемен, весьма мало похожих на идеалы революционеров, но тем не менее в корне опровергающих легкомысленное утверждение, будто после революции «все осталось по-старому». |